Оглавление :

•	Дореволюционный период жизни С.Ф.Платонова
•	1917г. "Переворот исторической науки". Первый  конфликт.
•	“Борис Годунов” (1921 г) ,  “Иван Грозный” (1923 г.), “Смутное время" (1923г.)
•	Платонов и Покровский. 
•	Академическое дело историков 1929-31гг.

В революционный 1917 г. Сергею Федоровичу Платонову исполнилось 57 лет - он родился 16 (27) июня 1860 г. Платонов  уже имел прочную славу авторитетнейшего историка - выдаются исследователь и знаток прошлого нашего Отечества; первоклассный профессор-лектор и наставник в семинарских занятиях, создатель научной школы (где старшими были скончавшийся к  тому времени Н.П. Павлов-Сильванский, А.Е. Пресняков, С.В. Рождественский); организатор системы образования и учитель гимназических преподавателей; талантливый популяризатор исторических знаний.
“Лекции по русской истории”, в основе которых лекционные курсы, прочитанные в Санкт-Петербургском университете и других  высших учебных заведениях, в 1917 г. вышли уже десять изданием, а “Учебник русской истории для средней школы. Курс систематический” с 1907 г. выдержал восемь изданий. “Сокращенный курс русской истории для средней школы”, вышедший в 1914 г. впервые, в 1917 г. имел уже четвертое дополненное издание. 
Переиздавались также книги Платонова, написанные на основе его магистерской и докторской диссертаций “Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII века как и исторический источник”, “Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. (Опыт изучения общественного и сословных отношений в Смутное время)” и подготовленная  им публикация “Памятники древнерусской письменности  относящаяся к Смутному времени”. Небольшие по объему труды ученого были объединены в книге 1902 г. “Статьи по русской и рии (1883-1902 гг.)”. Второе ее издание, расширенное работами последующего десятилетия, увидело свет в 1912 г. в качестве первого тома сочинений С.Ф. Платонова. 
В 1911 г. в Санкт-Петербурге же вышел сборник, приуроченый к 25-летию научной деятельности Платонова. Он действительно имел все основания с гордостью заявить в Автобиографии 20-х гг., характеризуя свое положение в науке начала XX столетия: “Мое ученое имя было установлено твердо”'. В канун Oктябрьской революции Платонов был известен больше, чем кто либо другой из здравствовавших историков России. Однако в 1916 г. он решил уйти в отставку. (Платонов в то время по прежнему возглавлял кафедру в университете и одновременно был директором Женского педагогического института, основанного в 1903 г. под патронатом вел. кн. Константина Константиновича президента Академии наук, известного и как поэта, выступавшего под псевдонимом К. Р.) К такому поступку его побудили размышления об общественно-политической ситуации в России. Платонов более всего ценил устойчивый государственный порядок, видел его в единовластии и соблюдении общепринятых норм законности. Революции и в прошлом, и в современную эпоху были чужды его мировосприятию (хотя и притягивали внимание ученого-историка). Он являлся монархистом и по воспитанию, и по убеждению. Но события 1905 г. и “безобразия последующих лет” (особенно распутинщина) уничтожили - по словам самого Платонова - “уважение к династии” и побудили его думать, что “естественный выход для страны - конституционно-демократи-ческий строй”. П.Б. Струве вспоминал о встрече с Платоновым в конце 1913 г.: “Меня поразил глубокий фаталистический пессимизм в оценке того чисто "психологического" кризиса, который переживала Россия, и который к тому времени как бы воплотил-ся в бессмысленно-роковую и фатально-бессмысленную фигуру Распутина. Я знал, что Платонов был всегда "правым", что оппозиция императорскому правительству и даже фрондерство против него были С.Ф. совершенно чужды. Но именно потому меня по-разил глубокий, прямо безотрадный пессимизм в оценке того, куда идет Россия”'. Показательно, что, когда Платонова арестовали, в анкете 13 января 1930 г. на вопрос о “партийности” он ответил:
“Никогда ни в каких партиях не состоял”, а на вопрос о “политических убеждениях” - “Аполитичен”.
В постановлении по следственному делу от 18 декабря 1930 г. среди кратких данных о Платонове есть запись: “бывший преподаватель членов царствующего дома”. Он действительно преподавал великим князьям. Пригласили его к ним прежде всего как наиболее авторитетного методиста и знатока отечественной истории. Сохранилась запись Николая II о Платонове: “...Обладает огромной эрудицией и, несомненно, весьма мало сочувству-ет культу русских героев; конечно, изучение его произведений не вызвать чувство любви к отечеству, ни народную гордость."
Вслед за тем Платонов в Автобиографии замечает: “Но, ко мне чаще приходилось о себе слышать иное мнение” и уходе в отставку Платонова хотели согласно обычаям их властей наградить приносящим постоянный доход и вощим положение в обществе “почетным отличием”:  опекунством или креслом в Государственном совещенный по этому поводу, он ответил: “Я ничего не хочу. Я просто остаться Русским Историком Платоновым”. о новой эпохи в жизни России стало началом и нового  в творческой биографии историка. Труды Платонова, написанные после революции, были событиями в научной жизни. В 20-х гг. они противостояли вульгаризированному  обществоведению, внедряемому М.Н. Покровским. Особенно заметно это состояние в организаторской деятельности академика Платонова  также в подчеркнуто независимом поведении ученого и нет ничего неожиданного в том, что именно Платонов  главным объектом преследования со стороны Покровского.
 В 1929-1931 гг. было сфабриковано так называемое академическое дело историков. По сценарию этого дела Платонову отводились роли и руководителя контрреволюционной организации намеренной восстановить в России монархию, и предполагаемого главы правительства, которое будет образовано после переворота. В результате Платонов был лишен звания академика и сослан в Самару, где скончался в январе 1933 г. Эти трагические события не только надолго предопределили характеристику общественных воззрений Платонова в историографической литературе и фактически исключили его творчество из поля зрения советской исторической науки.
В первом издании Большой Советской Энциклопедии, в соответствующем томе, вышедшем в 1940 г., предпочли вовсе обойтись без статьи о знаменитом историке; хотя в 1937 г. вышло очередное издание его “Очерков по истории Смуты”, и в рецензии та “Историк-марксист” они характеризовались как “ценно- полезный труд”, а их автора величали “академиком”. Мно-ювы платоновского “Учебника русской истории” переизда-1937 г. “для классных занятий в Высшей школе партийных гандистов при ЦК ВКП(б)” (правда, с грифом “для служебного пользования”), а в статье историка-методиста А.И. Страже-'34 г.) рекомендовалось методические “достоинства” школь-)учебника Платонова “учесть при составлении” новых учебников.. Несомненно и то, что его “Лекции по русской истории” ли примером при подготовке первого тома вузовского учебника по отечественной истории (среди авторов нового учебника были и осужденные в свое время по “делу Платонова” С.В. Бах рушин, Ю.В. Готье, В.И. Пичета).
В “Русской историографии” НЛ. Рубинштейна, вышедшей в 1941 г. и по сей день остающейся наиболее объективным обобщающим трудом по отечественной дореволюционной историографии, о Платонове написано в уважительно-серьезном тот без дешевых политических ярлыков. Однако в дальнейшем Платонова характеризовали как  “наиболее яркого выразителя идеологии реакционного дворянства” в дореволюционный период*  и выступавшего “с позиций самодержавия” в советские годы.
Первые работы, посвященные всему жизненному пути историка, смогли появиться лишь в недавнее время". Прошло 25 лет с тех пор, как в 1967 г. были полностью реабилитированы осужденные по делу “О контрреволюционном заговоре в Академии наук” прежде чем Платонова восстановили в звании академика. 
Ныне переизданы "лекционный курс", школьный учебник по русской истории и другие его сочинения, печатаются каталоги его личного архива". Публикацией “Дела по обвинению академика Платонова” началось многотомное издание следственных материалов “Академического дела 1929-1931 гг.”. Приступили к подготовив академического собрания сочинений С.Ф. Платонова.
Платонов, даже разочаровавшись в возможности династии Романовых управлять Россией, не мог принять провозглашенную. Октябрьской революцией программу преобразования общественной жизни. К тому же ни он, ни коллеги из его окружения не ожидали, что победят именно большевики, и с такой быстротой. Однако Платонов не стал участвовать в политической деятельности противостоящих большевикам партий и группировок, не перешел в стан эмиграции. Тем более, что, как писал он в Автобиографии 1928 г., “ломка старого строя пощадила” его и его ее и “среди общих лишений, испытанных русским общество” в период блокады и голода” он “не потерял своей библиотеки • | привычной оседлости”.                                   
Психологически его сотрудничество с советской властью было облегчено тем, что сразу же, делегированный университетом в комиссию по охране и устройству архивов упраздненных учреждений, он нашел общий язык с ее председателем Д.Б. Рязановым -“образованным, благородным и симпатичным человеком”  Тридцать первого декабря 1918 г. он был избранным председателем Археографической комиссии. 
Вместе с тем Платонов не склонен был поступиться сложившимися прежде понятиями о ценностях духовных и даже общественно-политических. Сфера российской культуры - а значит, и творческой деятельности российской интеллигенции - оставалась для режней. В те годы она включала и эмигрантскую среду. Следовательно, и читателями его оставались все прича-X русскоязычной литературе - и в Стране Советов, и за рубежом-, более того, все интересующиеся российской историей. Российские эмигранты справедливо полагали (и писали о том), ГОрик рассчитывал и на их восприятие своих новых трудов характерны публичные высказывания Платонова. Так, статью 1 1918 г. “О старых пословицах и поговорках”  он закончил словами, в которых тревоги, пожалуй, больше, чем исторического оптимизма:
“Если не замерла в минувших испытаниях народная бодрость и сила, быть может, не умрет она и теперь в мраке нашей совре-менности, в ужасах того распада, который сводит на нет плоды векового народного труда”". А первые слова речи на открыла Петроградских архивных курсов 31 августа 1918 г. уже звучал” несколько иначе: “Общий процесс разрушения, в котором не на-мечается еще процесс созидания, как это ни странно, животворящим образом отразился на архивном деле”.
Петроградские архивисты, возглавляемые Платановым, первоначально, при  самой действенной поддержке Рязанова, особенно много усилий прилагали для сохранения архивов дерево люционных учреждений и личных фондов и коллекций. Они сумели спасти от уничтожения ценнейшие архивные материалы. Учреждения архивного ведомства и Пушкинский дом приняли на хранение множество документальных памятников, к первичной обработке и описанию которых широко привлекались петроградские ученые. Для многих будущих известных историков  (С.Н. Валка, Б.А. Романова) и литературоведов это стало школой научного творчества. Некоторые отделения архивов возглавляли уже знаменитые в то время ученые, такие как А.Е. Пресняков, Е.В. Тарле и другие. Петроградские архивисты участвовали в подготовке декрета об архивах 1918-1919 гг., в выработке правил описания и публикации памятников письменности. Их статьи, основанные на вводимых впервые в научный оборот первоисточниках, или публикация этих источников с комментариями становятся обязательными в периодических изданиях и тематических сборниках - не только в Летописях занятий Археографической комиссии (ЛЗАК), но и других, к созданию и редактированию которых был в той или иной мере причастен Платонов (“Русский исторический журнал”, “Дела и дни”, “Анналы”, “Архив истории труда в России”, “Века” и др.). В 1921 г. Платонов был экспертом в комиссии, рассматривавшей вопрос о передаче польской стороне документов, оказавшихся в Петербурге после раздела Польши в конце XVIII в., и сумел отстоять интересы Петроградской публичной библиотеки. А летом 1926 г. он способствовал передаче Пушкинскому дому уникальной кол-лекции материалов Пушкина и о Пушкине, собранной в Париже А.Ф. Онегиным-Отто.
 В результате научных сотрудников вывели из штаюкольку “такой институт не предусмотрен положением архива”. Платонов (как и Пресняков) вынужден был отказаться  службы в архиве. А с середины 20-х гг. начался конфликт  между Центрархивом и возглавляемыми Платоновым академическими учреждениями, которые хранили документальные факты по отечественной истории новейшего времени и истории культуры". К концу 20-х гг. это стало поводом к разгрому гуманитарных наук (прежде всего в академии) и пагубно отразилось на развитии исторической науки 
В эти же годы Платонов ведет и широкую краеведческую работу - в самом Ленинграде, на Лахте близ города (где ученые и методисты-экскурсоводы изучали проблематику историко-культурного и географического краеведения), в пушкинских местах Псковской области (его книга 1927 г. “Далекое прошлое пушкинского края. Исторический очерк” - высокий образец краеведческой литературы) и в более отдаленных районах. Заметна роль Платонова в культурной и общественной жизни Петрограда и как лектора: в архиве ученого сохранились конспекты и тезисы некоторых лекций, извещения о них, афиши (на одной даже изображен Иван Грозный). В лекциях ученый останавливался и на историографической традиции, и на современном истолковании явлений прошлого, и на источниковедческих возможностях исследователя, знакомил с новыми результатами архивных изысканий.
Не имея возможности переиздать (и переработать) в Советской России свой ставший уже знаменитым лекционный курс, ученый выпускает сравнительно небольшие книжки, опирающиеся на текст его лекций, а также на текст “Очерков по история Смуты”. Однако каждая из этих маленьких книжек - отмечал С.Н. Валк - “давала нечто новое и свежее”. Чуткость к современным общественным веяниям и способность быстро распознавать исторические темы, более других воздействующие на общественное сознание, характерны для Платонова и в 20-х гг.
Значительное впечатление и в России, и за рубежом произвели исследования-биографии, написанные в научно-популярной форме, - “Борис Годунов” (1921 г.) и “Иван Грозный” (1923 г.). В 1923 г. издана была и научно-популярная книга “Смутное время”. Ученый не только хотел напомнить о своем самом значительном исследовании двадцатипятилетней давности, но и показать, что основные положения его труда не устарели и современному читателю, воспитанному в советской России на новых социологических концепциях, тоже полезно приобщиться к истории - особенно в период снова наступившего “смутного времени”. Совсем не случайно издававшиеся тогда за границей воспоминания о гражданской войне генерала А.И. Деникина озаглавлены “Очерки русской смуты”. В популярной книжке “Смутное время” Платонов, конечно, намеренно предложил подзаголовок:
“Очерк истории внутреннего кризиса и общественной борьбы  Московском государстве XVI и XVII вв.” и сосредоточил внимание на этой проблематике, сравнительно мало останавливаясь на сюжетах, связанных с внешнеполитическим аспектом,   в том же году вышла книга Платонова “Прошлое русского Сечерки по истории колонизации Поморья”. Автор определил  как собрание статей, написанных в последние годы (по-|17 г.)”. Работы были написаны в связи с участием историка в экспедициях Севера в качестве ученого Он побывал в Мурманске в 1920 г., “тотчас по эвакуации Антанты. 
Платонов напечатал книгу “Москва и Запад в  XVI-XVIIвв.” - опять-таки “желая дать общедоступный очерк не во всем исследованного вопроса европеизации Московской Руси”. По определению самого автора, книга являлась заново обработанной частью” его лекционного курса русской истории, “построенной на той мысли, что связь Московского-государства с европейским Западом завязывалась заранее  крепче, чем обычно принято думать”. Проблематика эта Просматривается в предложенных им темах докладов на университетских семинарах (автографы с наименованием тем и тем основной литературы сохранились в архиве Платонова”.
 Создается впечатление, что при подготовке к изданию О труда Платонов учитывал и настроения зарубежных “евразийцев”, взгляды которых ему не были близки, и неославяноские тенденции тех своих сограждан, кто полагал, что  сразу же откликнулся рецензией на книгу Платонова. отмечал, что “евразийцы” настойчиво выдвигают “старые цен на новый лад”; по их мнению, только по вине самовласта и Петра Великого Россия насильственно, вопреки естественному 'ходу вещей, была загнана на путь европеизации. “Ввиду ”; - отмечает рецензент, - надлежит признать весьма своевременным появление новой работы академика С.Ф. Платонов, который поставил себе задачей в сжатой и популярной форме. Можить накопившийся к нашему времени материал по истории постепенного проникновения в Московскую Русь западноевропейской цивилизации... безостановочного притока в Московскую Русь западноевропейских иноземцев разных стран.        |
Первоначально интенсивно продолжалась и преподавательская деятельность ученого, его семинар в университете был по словам его ученика Н. Ульянова - “своего рода оазисом, где студенты посвящались в тайны научного исследования”. К 40-летия окончания Платоновым университета “ученики, друзья и почитатели” издали в его честь сборник историковедческо-исторических статей.
В первой половине 20-х гг. Платонов воспринимался не только как виднейший ученый и преподаватель высшей школы. Показательны “личные впечатления” А. В. Луначарского, которые он формулирует “в ответ на секретное отношение Управления делами Совнаркома” от председателя Совнаркома В. И. Ленина, no необходимо “дать характеристики” некоторым известным деятелям культуры: “Академик Платонов - ума палата. Сейчас, кажется, избран в президенты академии, замечательный историк правых убеждений. Несмотря на это, сразу стал работать с нами, сначала управлял архивом Наркомпроса, потом привлечен Рязановым в качестве своего помощника по управлению архивом в Петрограде, а сейчас управляет ими более или менее единолично под общим контролем М.Н. Покровского. Держится в высшей степени лояльно и корректно...”". Документ датирован 9 мая 1921 г. И не соответствовавшие действительности слухи об избрании Платоном президентом академии - показатель того положения, которое  приписывало ему тогда общественное мнение.
Эти слова наркома просвещения из “секретного” документа стали известны читателю через пятьдесят лет. А тогда, весной 1921 г., для широкого ознакомления была опубликована рецензия заместителя наркома М.Н. Покровского на книгу С.Ф. Платонова “Борис Годунов”. О том, какое значение придают официальные власти мнению Покровского, можно было узнать из газеты “Правда”, напечатавшей 9 февраля 1921 г. статью В.И. Ленина “О работе Наркомпроса”, где было сказано, что Покровский осуществляет руководство наркоматом не только как “заместитель наркома”, но и как “обязательный советник (и руководитель) по вопросам научным, по вопросам марксизма вообще”.
Покровский в рецензии на “Бориса Годунова” (журнал “Печать и революция”, кн. 2) обвинил Платонова в тенденциозном изложении материала, игнорировании им же самим опубликованных источников из-за “классобоязни”, в нежелании виде!” определяющую роль классовой борьбы в истории. Отметив, что книга “в дни безумного бумажно-типографского кризиса” издано большим тиражом, Покровский, по существу, отгонова от советской науки, завершив свою рецензию “Буржуазия умеет издавать своих. Когда-то мы научим-Гональность воинствующего идеолога новых исторических представлений, возможно, объясняется и тем, что он в кни-нова увидел то же, что и академик-эмигрант П.Б. Струве, который писал в рецензии пражского журнала “Русская {апрель 1922 г.): “Роковая моральная аналогия мерзостей того времени" с мерзостями "великой революции" не отражает перед умом читателя замечательной книги С.Ф. Платонова, и мы не можем отделаться от мысли, что эта аналогия присутствовало  и в его уме”
Для современников именно Платонов и Покровский были самыми заметными фигурами среди историков. Они олицетворяли  разные  направления развития науки отечественной истории, разные представления о том, что и как надо изучать, каким способом излагать, на какую аудиторию (какого уровня подготовки) ориентироваться.
В партийной печати славословили Покровского. Так, в статье  “М.Н. Покровский - историк России” НЛ. Рубинштейн ,и однофамилец знаменитого позднее историографа и историка - А России XVI-XVH вв.) провозглашал: “Теперь мало кто бывает в работы Ключевского, забыт Платонов, зато сегодня студент, рабфаковец хорошо знаком с сочинениями Покровского. А в 1928 г. на юбилейных торжествах в связи со 60-летием Покровский утверждал, что скоро “немыслима никакая история, кроме марксистской”.
 Молюбивому, знавшему себе цену Платонову это было, видимо небезразлично. Такой вывод позволяет сделать сохранившая-писанная его рукой запись сообщения археолога А.А. Спицына в  июне 1925 г. о беседе трех подростков, проходивших мимо: "Платонов - великий ученый, а Покровский - что? Написал книгу - и только”
В мае 1923 г. Покровский прочитал курс лекций по истории русской исторической науки с демонстративным названием "Борьба классов и русская историческая литература”, который был тотчас опубликован. Лекции читались в петроградском Коммунистическом университете им. Г.Е. Зиновьева, 
Воинствующий лидер историков-марксистов противопоставил себя и своих последователей историкам “старой школы” и все более вытеснял с “исторического фронта” и “фронта просвещения” так называемых буржуазных специалистов. Слово “фронт” подразумевающее и линию, разделяющую одних и других, и тенденцию к наступлению, тогда было особенно в ходу в партийно-государственных постановлениях и публицистике, внедрялось в язык науки.
Общеизвестно, что с первых же лет советской власти провозглашались лозунги привлечения к советскому строительству, даже к обороне государства от внешних врагов “спецов” из среды господствовавших прежде классов и обнаруживалось стремление нейтрализовать их в политической сфере. Некоторые влиятельные правительственные деятели склонны были к расширению творческого, делового сотрудничества с высококвалифицированной научной и художественной интеллигенцией (и такие деятели, если пользоваться терминологией дневника Ю.В. Готье, казались даже тем, кто “желал возрождения России в монархическом духе”, “наименее неприемлемыми лицами”). Покровский же и его окружение относились к этой тенденции с подозрительностью.
Препятствуя созданию в системе учреждений Наркомпроса “атмосферы товарищеского сотрудничества” (к чему стремился Луначарский и о чем он писал Ленину в 1921 г.), Покровский посчитал нужным даже припугнуть “спецов”. И провоцируя общественность на расправу с ними, печатно угрожал: “Им пальца в рот класть не следует, ни самим перед ними с разинутым ртом стоять нельзя. А дверь ЧК перед ними должна быть всегда гостеприимно раскрыта”.
Можно полагать, что на взаимоотношения между историками старой и новой школы повлияли обиды памятливого и честолюбивого Покровского, когда он оказался отторгнутым профессурой Москвы и Петербурга и был болезненно уязвлен подобным нем. 
Впоследствии, достигнув высокой власти и стремясь подчинить себе науку, мстительно унижал гуманитарную профессору, обосновывал мысль о приоритете в развитии науки исторического образования в вузах публицистического теоретизирования по поводу конкретных по тематике и по исследовательскому подходу исследований. Собственно, Платонов был противником характерного для кого смешения истории и социологии. 
Примерами публичного противостояния Платонова Покровскому в середине 20-х гг. могут служить его “Речь” о Карамзине 1926 г. (к столетию со дня кончины историографа) и книга о Петре I. Правда, допустимо полагать, что Платонов был осведомлен и о суждениях видных правительственных деятелей, имевших иную направленность (прежде всего Рязанова). Более того, про” живая вдали от московских коридоров власти, Платонов, возможно, рассчитывал на то, что разумное мнение (или хотя бы должностное положение лиц, его высказавших) имеет серьезных вес и ленинский призыв освоить культурное наследство эти деятели относят не только к техническим наукам и естествознанию. Известно, что именно такую мысль настойчиво проводил Луначарский в докладе 1925 г., посвященном годовщине со дня смерти Ленина: “Если мы в дальнейшем будем строить марксизм только на базе исследований, которые произвели ученые-марксисты, если бы мы сказали, что сейчас мы склонны отказаться or всяких социологических работ, статистических, этнографических, экономических, географических, исторических и т. д., которые могла дать буржуазная наука вне России и в России, мы, конечно, лишили бы себя необходимейших элементов нашего культурного строительства”. Готовясь выступать на юбилейном заседании к столетию со дня кончины Карамзина, Платонов демонстративно избрал путь повторения во многом своей речи 1911 г. на открытии памятника историографу в имении гр. Шереметевых Остафьево, показывая тем самым, что он остался верен прежним своим взглядам.
Платонов написал “Речь” не столько о Карамзине-историке, сколько о том, “как честно следует работать историку”. При этом он особо подчеркивал непреходящее значение “нравственного критерия”, которым руководствовался историограф, и то, “что всегда во всех поколениях и странах писатели и ученые получают свою оценку в соответствии с моральной их физиономией, независимо от того, открыта она или нет”. Эти положения намеренно выделены во второй части “Речи”".
“Речь” о Карамзине нужно рассматривать во взаимосвязи с изданной в том же 1926 г. книгой С.Ф. Платонова “Петр Великий. Личность и деятельность”. Обнаруживается и сходство поводов к написанию - юбилейная дата, и одна и та же основная тенденция - противостоять новой (марксистской) точке зрение (неосновательной, по мнению автора, но все шире распространяющейся) и в то же время закрепить в сознании читателей уважения к достигнутому исторической наукой.                            
Нетерпимое отношение к Платонову и его “школе” со стороны Покровского и тех, кто солидаризировался с ним  вызывала не только независимость суждений о прошлом России от концепций, навязываемых марксистскими идеологами, но и намеренно профессиональная направленность действий Платонова как организатора науки при  подборе кадров и определении тематики научной работы (ом придерживался рамок прежней традиции, тогда как, по мнению Покровского и “икапистов”, нужно “не кончать крестьянское  реформой, а начинать с крестьянской реформы”).
По-прежнему уязвляли Покровского и всемирное признание научных заслуг Платонова как первого историка России, в чем он мог убедиться воочию во время совместного с Платоновым пребывания в Германии или прочитав в парижском еженедельнике “Россия” (№ 19, 1928 г.) отзыв П.Б. Струве о Платонове как о “самом выдающемся из здравствующих русских историков”. Покровскому не давало покоя то, что у нас в стране Платонов также признавался одним из самых знаменитых деятелей науки: автобиография его была напечатана в популярнейшем журнале “Огонек” под рубрикой “Страна должна знать своих ученых”.
Для Покровского определяющим в характеристике и оценке исторической мысли был политико-идеологический аспект. На Первой всесоюзной конференции историков-марксистов, состоявшейся на рубеже 1928 и 1929 гг., он безапелляционно заявил:
“Мы - историки-марксисты, как мы называем себя в СССР, -мы являемся одним из отрядов ленинской армии и положением фронта объясняются в целом и наши задачи. У нас на этом фронте есть свое определенное место, свои определенные противники, свои определенные позиции, которые мы защищаем, и определенные позиции, которые мы штурмуем”.
И Покровский повел непримиримую борьбу не только с влиянием Платонова, но и стал вдохновителем и организатором борьбы со многими “старыми” историками, особенно в Ленинграде, где находилась Академия наук.
Платонова пытались ущемить и в сфере профессиональной деятельности. Так, в июне 1928 г. его не пустили в заграничную командировку, мотивируя отказ тем, что материала по интересующей его тематике якобы хватает и в России. 

В январе 1929 г. Покровский стал академиком Академии наук. Тогда существенно расширили состав Академии и впервые избрали академиками и ученых-коммунистов. Платонов не сопротивлялся этому, и его поддержка во многом обеспечила конечный успех этой новации. Очевидно, он полагал, что будет имея место своеобразное разделение сфер деятельности и влияния и я ним сохранится руководство археографической работой и всей тем, что связано с областью специальных исторических дисциплин, особенно в плане изучения России периода феодализма.
Однако Покровский, как новоизбранный академик, составляет записку об археографических задачах АН СССР, утверждая, что вопросам современности отвечает прежде всего публикация документов по истории трудящихся классов, для чего привлекает менее связанных и с Платоновым, и с Археографической комиссией московских ученых и получает материальные средства на реализацию такого начинания. Записка обсуждалась академиками в октябре 1929 г. под председательством Платонова, и решено было передать этот вопрос на рассмотрение общему собранию АН СССР. Но в ноябре начались уже первые аресты ленинградских историков - и вряд ли случайно, что раньше других арестовали наиболее связанных с Платоновым А. И. Андреева и С.В. Рождественского.
Когда, после разнузданных выступлений в ленинградской партпечати против руководства Академии наук, Покровский  весной 1929 г. с призывом: “Надо переходить в наступление на всех научных фронтах. Период мирного сожительства из-мца”, он исходил, видимо, и из других действий партий-(водства, положивших предел проявлению “либерализма” культуры по отношению к интеллигенции. Это - характеристика времени “великого перелома” политика. Позднее в до-XVI партийном съезде в июне 1930 г. Сталин уже особо среди враждебных сил старого мира “верхушку буржуазии ингелигенции” и отметит “злостное вредительство” буржуазюв”. (Напомним о процессе виднейших инженеров-про-аресте ведущих экономистов и т. д.) (зация действий Покровского объясняется, можно поспе только его убеждениями и личной нетерпимостью коренным взглядам и научным программам Платонова, но и ием неустойчивости своего собственного положения в властных структур и подозрительно-недоброжелательношением к нему Сталина - тем более, что в партийной  Покровского было немало отклонений от “генеральши” партии. Это во многом обусловливало политическую ' Покровского, заставляло его доказывать свою полезен эпоху, которую Сталин провозгласил временем обострившийся  классовой борьбы в нашей стране, когда экономические труды пытались объяснить отчаянным сопротивлением врагов 
Почти сразу же выяснилось, что все вновь избранные академики комммунисты склонны поддерживать Покровского в его намерениях разрушить традиционную практику работы отделения гуманитарных наук, возглавляемого в ту пору Платоновым. Д.Б. . Бухарин публично выразили свое несогласие с Покровским, на их стороне оказался и только что избранный вице-центом Г.М. Кржижановский". Тогда, видимо, по инициативе Покровского, вопрос о дальнейшем направлении и организаторских работ Академии наук трижды за короткое время (4, 11, 15 апрель-1929 г.) рассматривался на заседаниях Политбюро ЦК (б). И это позволяет сделать вывод, что инициативу Покровского -поддерживали руководители Политбюро И. В. Сталин и Молотов. Политбюро приняло решение “не развертывать на и стадии организации гуманитарных институтов”" в Академии наук. Покровский тотчас же организует Институт истории в злимой им Комакадемии. Большего в то время он добиться “ел.
Уже позднее, после ареста Платонова и других видных историков, когда Покровский мог с удовлетворением констатировать. что “сидевшие в ...цитадели старой историографии” “были cняты со своих постов”, и даже подчеркнуть, что среди марксист” именно историки - в отличие от философов и экономистов -проявили особую политическую дальнозоркость, вспоминая  событиях весны 1929 г., он сказал: “Нам удалось лишь предотвратить разрастание этого нароста на теле советской историографии, помешав возникновению в стенах Академии наук нового исторического института”".
Для того чтобы лишить Платонова и близких к нему лиц влияния и добиться единоначалия на “фронте” исторической наук” (а следовательно, и официального утверждения единомыслия), власти решили прибегнуть к еще более сокрушительным прие-мам - организации политических обвинений в антигосударственной деятельности. Был разработан сценарий: “чистка” личного состава Академии наук, и прежде всего в академических учреждениях, возглавляемых Платоновым. Ученые обвинялись в со-крытии документов первостепенного государственно-политического значения, антисоветской пропаганде и агитации и, наконец, в заговоре, целью которого называлась реставрация монархии. Руководителям заговора (а главным представили Платонова!) приписывали связь с соучастниками и в Москве, и в провинции (активисты местных отделений Центрального бюро краеведения), и за границей (у Платонова - прежде всего с Германией), откуда они могли ожидать поддержки.
Ничего об этом, естественно, не подозревавший Платонов еще в начале осени 1929 г. в первый период “чистки” Академии наук целиком был занят делами академии как один из ее руководителей. Седьмого сентября он писал (в Крым, МА. Волошину): “...Теперь почти бессменно сижу в академии. Мой тезка (С.Ф. Ольденбург -непременный секретарь). отсутствует и к должности, го-ворят, не вернется. Президент (А.П. Карпинский.  собирается в отставку. Все сложное делоуправление и представитель-ство эти дни на двух секретарях отделений, из них же первый семь аз”. Но 9 ноября 1929 г. Платонова заставили подать в от-ставку со всех административных должностей.
Восемнадцатого ноября 1929 г. в речи на открытии института при Комакадемии Покровский обрушился на деятельность Археографической комиссии и ее издания и заявил, что там творят контрреволюционные дела. В это время в Ленинграде уже работала присланная из Москвы комиссия, одной из целей которой было обличить сотрудников учреждений, руководимых Платоновым в незаконном хранении и сокрытии документальных материалов враждебных Советской власти.
Отсраненый от административных дел, Платонов занялся ой статьи об истории России, заказанной ему для энциклопедического словаря Гранат. Накануне ареста он описывал шящих группировок за власть в начале XVI в. Ученый писал об аресте братьев великого князя по доночине их в заключении, о казни их сообщников: “...Изо жеского рода остались в живых только...”57. вали Платонова 12 января 1930 г. Сразу же после его повернулось публичное “разоблачение” Платонова и его В печати, на собраниях ученых Платонова изображали I коалиций всех течений буржуазной историографии” .
 С привлечинием  к “делу” Центрального бюро краеведения и его от на местах (причем не только в больших - бывших губерний в малых городах) оно приобрело всесоюзный размах. 
Платонов, вынужденный признать деятельность некоего организованного им и покойным уже тогда М.М. Богословским контреволюционного “Союза”, не отступил от своих убеждений  о путях развития исторической науки и в тюрьме подтверждают материалы его следственного дела. Публичный процесс организовать не удалось. Арестованные академики были высланы в 1931 г. и лишены академического звания. щеле” Платонова не раз встречаются сведения о его относительно Покровским, оценки ветераном исторической науки ее состояния и возможных перспектив развития. Двенадцатого апреля 1930 г. арестованный Платонов составил записку, где счел возможным предупредить и о вредных для науки развитиях курса, проводимого Покровским: “Я не был "марксистом” в теории, не мог усвоить разницы между "диалектическим   методом" и простой "эволюцией" и не мог поверить в исключительную возможность изучать исторический процесс только способу М.Н. Покровского. Напротив, будучи не только историком-исследоватслем, но и историком-техником , я находил и нахожу исключитель-Покровского и его школы вредной для роста у нас исторической науки и желал бы, чтобы подготовка молодых археогра-ыла свободна от этой исключительности”. Поединок продолжался даже в таких явно неравных условиях.
 Данные о деятельности С.Ф. Платонова в годы Советской власти ее восприятии существенны не только для изучения прошлого отечественной исторической науки, но и в плане малоизученной еще истории сопротивления российской интеллигенции навязываемым ей официальной идеологии и системе поведения, в плане защиты ею достоинства науки и интеллигента
Напечатанные в послереволюционные годы труды Платоном  отвечали историографическим запросам времени и - главное -приобретали в 20-х гг. знаменательное общественное звучание. Они, продолжая традиционную для дореволюционной исторической науки линию развития, противостояли торжеству вульгарной социологии, насаждаемой Покровским и его школой. В еще большей мере такое противостояние и забота о будущем нашей исторической науки, о судьбе нашего культурного наследия заметны в научно-организационной деятельности академика Платонова послереволюционных лет.
Сергей Федорович Платонов прочно вошел в плеяду классиков науки отечественной истории - вслед за В.Н. Татищевым, Н.М. Карамзиным, С.М. Соловьевым, И.Е. Забелиным, В.О. Ключевским.

Список литературы:
1.	Советская историография XX век. М.1996
2.	Лихачев Д.С. О русской интеллигенции // Новый мир . 1993. № 2.
3.	История инакомыслия в СССР: Новейший период. М.1992
4.	Брачев В.  Сергей Федорович Платонов